Журнал «Дагестан» » Важное » Кавказская война и зарубежный мир

Кавказская война и зарубежный мир

(Окончание. Начало в предыдущем номере)

 

Особое место во французской литературе XIX века о Шамиле, о Кавказской войне и Дагестане занимает многотомное исследование Александра Дюма «Кавказ». Писатель совершил путешествие в Россию в 1859 г. Он много работал в это время, подробно фиксируя свои впечатления, рассказы очевидцев и местные легенды. По-видимому, его книга была хорошо известна за пределами Франции, так как некоторые эпизоды, описанные им, как например, взятие Ахульго, позже почти без каких-либо изменений перекочёвывают в другие произведения, например, в книгу польского писателя Я. Гордона.


Кавказская война и зарубежный мир

Как признаёт сам Дюма, отдельные описания природы Дагестана и, в частности дербентской крепостной стены, он, в свою очередь, почти без изменения заимствовал у Бестужева-Марлинского, справедливо утверждая, что русский писатель должен был дать такое описание более точно и красочно, чем он. «Перечитывая его (Бестужева Н.М. — С. С.) описание, мы нашли его таким точным, что решили передать его вместо нашего, в уверенности, что читатель нисколько от этого не потеряет». Следует отметить, что не менее усердно Дюма использовал и книгу мадам Дрансей, гувернантки князей Чавчавадзе.




В книге «Кавказ» возникает огромное количество различных представителей кавказских народов: среди них черкесы, чеченцы, татары, офицеры русской службы, купцы, горожане, крестьяне, «мирные» жители и сражающиеся, женщины, дети, непосредственно наблюдаемые и описанные с чужих слов. В этой книге, столь непохожей на известные нам романы А. Дюма, особенно чётко проявляются некоторые черты самого писателя: его удивительное уважение к человеку независимо от его социального положения и необыкновенный интерес к чужим национальным нравам.

Здесь трудно найти отчётливо выраженную политическую концепцию. Так, некоторые эпизоды Кавказской войны Дюма склонен объяснять «капризностью» императора Николая I. Писатель утверждает, что не завоевательные планы подчинения Кавказа, а удовлетворение собственной спеси и чванства определило притязания русского царя на этот край. В качестве доказательства этого тезиса он приводит документацию о Кавказской войне времён Николая I, согласно которой «горцы уже не считались врагами», а объявлялись «мятежниками», с которыми запрещены были любые переговоры, и требовалось только безоговорочное подчинение, что само по себе никак не подтверждает его предположения.

Дюма сочувствует горцам, сражающимся за свою свободу, но его уважение вызывает также мужество русских офицеров, выполняющих воинский долг. В столкновении чеченцев с казаками под командованием подполковника, а позднее генерала Суслова, симпатии Дюма вызывают мужество, воинственная отвага и честность каждого сражающегося независимо от его национальной принадлежности. Поляки-перебежчики также представлены им с большой симпатией.

Восхищённо описывая подвиг генерала Суслова, с девяносто четырьмя солдатами удерживающего наступление 1500 чеченцев, Дюма делает неожиданный переход: «Горцы также складывают свои легенды столь же славные, как и легенды русских», красноречиво описывая битву при Ахульго. Здесь же рассказывает он о польских офицерах, отправлявшихся на Кавказ «для продолжения варшавской войны», как бы повторяя известный девиз польских легионеров «За нашу и вашу свободу».

С глубоким сожалением пишет он об убитом казаками абреке — «это был храбрец, побеждённый хитростью». Его восхищают обычаи пшавов, хевсуров, тушинцев и чеченцев — не оставлять на поле брани убитого товарища.

Дюма был удивлён дружелюбием, проявленным на Кавказе к политическим ссыльным, сочувствием к ним кое-кого из начальства, поведением самих «разжалованных», преисполненным достоинства и мужества.

Негодование писателя вызывают подлость, жестокость, низость человеческой натуры. Подробно рассказывает он о злоупотреблениях интендантов, получающих огромные доходы от воровства провианта, предназначенного для солдат, возмущаясь их безнаказанностью.

Столь же объективно повествует он об известной истории похищения аварцами княгинь Чавчавадзе и Орбелиани. Познакомившись с княгиней Чавчавадзе во время своего пребывания в Тифлисе, он не остался равнодушен к прославленной красоте княгини, к её «самым чудным во всей Грузии» глазам и «профилю греческой чистоты». Его пленяет её меланхолический облик «ожившей Галатеи». Он с большим участием пишет об ужасах, пережитых обеими княгинями во время нападения на Цинандали, и об их тяжёлой жизни во время пленения. И здесь же он спешит заметить, что знаменитая пленница сохранила уважение к Шамилю, которого она в беседе с писателем назвала «человеком высоких качеств». Однако нам представляется, что в основу рассказа об этом событии легли не столько впечатления самой княгини, сколько воспоминания гувернантки детей Чавчавадзе, француженки Дрансей, опубликованные в Париже в 1857 г.




Естественно, что Дрансей, восхищаясь храбростью и выдержкой княгинь — женщин, принадлежащих к аристократической части общества, — противопоставляя им несколько примитивные, почти не тронутые цивилизацией характеры жён Шамиля и других его домочадцев, делала сравнения далеко не в пользу последних. Но вся история пленения, как считает Дюма, была описана ею «с поразительной красотой, точностью и деталями» и во многом повлияла на его собственное повествование.

Весьма характерно, что именно эта глава была очень критично воспринята поляками. Фанатически преданные идее борьбы за свободу, поляки в эти годы воспринимали образ Шамиля восторженно и однозначно. Порицая французского писателя за столь горячее сочувствие «изнеженным княгиням Чавчавадзе и Орбелиани», они совершенно забывали о том, что нападение аварцев было совершено на женщин и что при этом погиб трёхмесячный ребёнок. Я. Гордон (настоящее имя Янтовит Максимилиан), сосланный на Кавказ за участие в восстании 1848 г. и достаточно хорошо узнавший и быт горцев, и особую, возникшую в те годы атмосферу кавказского общества, возмущаясь тем, что громившие Цинандали горцы, по мысли Дюма, уподобились диким животным и тиграм, с негодованием писал о том, что «представить независимый, живущий природной жизнью народ как банду убийц и злодеев было слишком недобросовестно даже для автора исторических повестей, тем более что этих людей он и в глаза не видел» .

Интерес Дюма к Кавказской войне определил особое внимание писателя к судьбе и творчеству Бестужева-Марлинского. С явным сочувствием он рассказывает об участии Марлинского в восстании декабристов (хотя сведения писателя по этому вопросу не всегда достоверны), о его последующей жизни на Кавказе, о романтической истории Ольги Нестерцевой, на смерть которой Дюма написал эпитафию, оставленную князю Багратиону.

Не ограничиваясь сведениями о жизни Марлинского, полученными от местных жителей, Дюма обратился к исследованию творчества самого писателя, и это позволило ему по достоинству оценить не только одарённость и благородство Марлинского, но и то мужество отчаяния, которое проявилось в его произведениях при изображении Кавказской войны, жертвой которой он пал.

Весьма популярный во Франции роман Дюма о Кавказской войне «Султанета», как указывает сам автор, был, в сущности, переводом известной книги Бестужева-Марлинского «Аммалат-бек».

В предисловии к своему роману Дюма выражает уверенность в том, что он не только представляет большой интерес сам по себе, но и является замечательным воспроизведением местного колорита.

Работая над своей книгой, Дюма несколько изменил конец повести Марлинского, в котором Султанета после изгнания Аммалата выходит замуж за другого и мирно живёт с ним в Тарках. Такое представление о судьбе романтической героини не соответствовало представлениям Дюма о законах развития романтического чувства. После прощания героини с Аммалатом она попросту исчезает со страниц романа.

Предлагая французскому читателю свою книгу, Дюма тоже несколько противоречиво, если вспомнить его другие мысли о Кавказе, утверждал, что она представляет собой «любознательную картину той войны, которая ведётся между Россией, представляющей цивилизацию Севера, с дикостью и жестокостью жителей Кавказа».

Польская литература о Шамиле и о Кавказской войне поистине необозрима. Некоторые произведения на эту тему написаны людьми из окружения Шамиля, лично его знавшими. Они содержат много интересных сведений как о личных качествах имама, так и об общей атмосфере, царившей в его армии. Так, один из этих авторов сообщает, что у Шамиля был музыкальный оркестр из поляков, во время наступления играющий польские полонезы; что в его армии были польские инженеры и артиллеристы, что он был столь лишён фанатизма, что оказывал покровительство не только русским раскольникам, бежавшим от преследования официальной церкви, но и евреям. Как пишет один из польских исследователей того времени, «все подчёркивали, что Шамиль вовсе не является фанатиком мусульманства и прославляли его религиозную терпимость».




О «толерантном» отношении Шамиля к другим религиям, в особенности, к католицизму, который исповедовали польские офицеры и солдаты, бежавшие под знамя Шамиля, чтобы сражаться «за нашу и вашу свободу», пишет и современный исследователь польско-дагестанских связей, назвавший мюридов Шамиля «рыцарями свободы». В хронике польской эмиграции, издававшейся в Париже в 1833–1838 гг., сообщается, что «черкесы» очень гостеприимно встречали польских перебежчиков, что многие из них руководят военными действиями горцев, что «знаменитый Шамиль имеет при себе польских уланов и строит для них костёлы».

По польским источникам, в 1833–1834 гг. на Кавказе в царских войсках, оккупирующих Дагестан и Черкесию, сражалось около 10000 поляков. Сходство судеб Польши и Дагестана вызывало у поляков не только сочувствие, «но и желание сражаться с дагестанцами плечом к плечу».

Однако существовал и другой вид литературы, представители которого явно использовали события Кавказской войны в качестве экзотического материала, нередко превращая образы горцев в трафаретные типы романтических героев и злодеев, проявляя полное пренебрежение не только к реальной истории, но и к столь обязательному для романтиков «местному колориту». Так, Шамиль в некоторых из этих произведений курит табак, горские женщины ездят на лошадях, горцы продают своих дочерей в гаремы. Некоторые явно романтические перехлёсты нередко возникают в уже упоминавшейся книге Я. Гордона, участника восстания 1848 г., сосланного в Сибирь и на Кавказ, который нередко сбивается на бульварно-романтический тон в своей книге «Солдат, или Шесть лет в Оренбурге и Уральске» (Львов, 1865).

Повествование ведётся здесь от имени польского солдата, сражавшегося в армии Шамиля. Романтическая история жизни героя и его любви к названной сестре Либии постоянно оттесняется на второй план описаниями военного быта и частной жизни Шамиля и его ближайших помощников.

Особенно красноречиво звучит рассказ о взятии Ахульго, о мнимой смерти имама и его чудодейственном воскрешении. Образ Шамиля здесь полуфантастичен и апокалиптически грандиозен. Он наделён не только исключительным военным гением и высокими человеческими достоинствами, но и сверхъестественными способностями — возможностью перемещаться по воздуху и читать мысли людей.

Надо полагать, что столь высокий пиетет, питаемый автором к Шамилю, породил в его книге миф о мнимом умерщвлении Джемалэддина по приказу отца за измену; думается, этот эпизод мог возникнуть под влиянием традиционных романтических сюжетов об убийстве отцом прекрасного юноши за измену. В действительности Джемалэддин, пробыв в качестве заложника при Императорском дворе почти пятнадцать лет, получив чин полковника, в 1854 г. был возвращён в Дагестан в обмен на княгинь Чавчавадзе, назначен отцом наибом Карата в Ахвахском районе, где и кончил свои дни в 1858 г. По-видимому, беспредельное восхищение политикой Шамиля породило и пренебрежительное отношение Гордона к страданиям княгинь Чавчавадзе.

Вполне реалистическое изображение некоторых эпизодов войны, в особенности в последних главах, братское отношение Шамиля к полякам, принадлежащим к его непосредственному окружению, искреннее и горестное прощание с ними и колоритное описание кавказского быта, сочетается в романе с явно авантюрным сюжетом, совершенно невероятными приключениями главного героя, продолжавшимися и после возвращения с Кавказа.

В конце повествования о Шамиле автор называет его великим пророком и мудрецом, а решение о капитуляции перед Россией рассматривает как смирение имама перед волей Бога.

Романтическое отношение поляков к войне горцев за независимость под знаменем Шамиля, особый пафос, которым был овеян образ маленького свободолюбивого народа, восставшего против северного колосса, горячее сочувствие к «братьям по борьбе за свободу» ярко и откровенно проявилось в творчестве известного польского поэта Тадеуша Лада-Заблоцкого.

В юности он учился в Москве, был членом польско-русского кружка, встречался с Белинским. В 1837 г. поэт был арестован за антиправительственные стихи и сослан в действующую армию на Кавказ, где дослужился до офицерского чина.

В 1845 г. им был опубликован сборник стихотворений, в котором имеется чрезвычайно ценный раздел «Писанное на Кавказе», кстати, самый обширный в этой книге. Несколько стихотворений этого сборника были созданы на дагестанской земле. В стихотворении «Ночь перед битвой» (1839) поэт с глубоким уважением и сочувствием говорит о горцах, сражающихся за родную землю, за могилы предков, отстаивающих своё законное право на свободу.

Прекрасная, непокорённая человеком природа Кавказа сама вдохновляет своих сынов к борьбе против тех, кто посягает на их родину и свободу. Вот неистовый Самур, мчась между цветущих берегов, в ночной мгле, освещаемой изредка мерцающими, как золотые звёзды, огоньками, зажжёнными непокорёнными лезгинами, журчит песню об их подвигах. Но близится утро и эту первозданную тишину нарушат залпы пушек, и чёрная мгла покроет ряд за рядом тела тех, кто сегодня полон цветущей жизни.

В стихотворении «Лезгинка», написанном в ритме танца, поэт прославляет героизм горца, погибшего в бою за родину. Ему представляется как, глядя с вершины родных гор на подступающие колонны своих врагов, этот герой клялся не слагать оружия, пока бьётся его сердце, пока течёт по жилам кровь.

В стихотворении «Сонет», написанном в 1839 г., в лагере близ селения Ахты, Лада-Заблоцкий восхищается величавой красотой кавказской природы и сожалеет, что не может воплотиться в дух этих грозных гор и навсегда остаться здесь. Те же мысли содержатся и в его стихотворении «Утро в горах». Поэт говорит, что он полюбил землю кавказскую и проникся уважением к неукротимому мужеству её сынов. Кавказ — его вторая отчизна, и всё же заветная мечта его — хотя бы в старости вступить на порог отчего дома.

Весьма своеобразный характер приобретает романтическая проза о Кавказской войне. Некоторые произведения приближаются к почти апокрифической литературе. Особенно напоминает произведения «неистового романтизма» поэма Карела Бжожовского «Огненный лев». В основе сюжета лежит история романтической любви единственной дочери могущественного мюрида Шамиля Махуда, прозванного Огненным львом, «прекрасной, как “ранний золотой луч солнца, пробивающийся из-за туч”» Атаги, и «стройного, как тополь, красавца Каплана, чеченского князя» (очевидно, Бжожовскому не было известно, что у чеченцев князей не было). Патриотическая идея здесь проявляется очень своеобразно. Дочь Махуда Атага в отчаянии от того, что отец хочет продать её в гарем турецкого султана в наказание за то, что она позволила любимому взглянуть на своё лицо. Но как только выясняется, что отец решился на это лишь потому, что султан даст ему за дочь тысячи ружей, кинжалов и коней для борьбы с русскими, Атага мужественно принимает его решение: «Клянусь Аллахом, и я дитя Кавказа! Нет, отец, не говори, что ты продашь свою дочь в наказание, но скажи мне: «Умри за веру и отчизну», и я готова». Тщетно Каплан предлагает за любимую золото, жемчуга, коней и невольников. Махуд непреклонен. И когда Каплан похищает возлюбленную, отец её обращается с жалобой к Шамилю, требуя смерти Каплана: «Отныне у меня два врага. Москва и этот пёс, что подлее гяура». Напрасно сам Шамиль пытается смягчить гнев Огненного льва и сохранить жизнь храбрецу Каплану: «О, братья, болит моё сердце! Гяур оставил нам землю только для могил наших, и ту вы поливаете братской кровью». Имаму удалось только добиться отсрочки казни Каплана, так как он был обязан принять участие в битве с русскими. Но и после битвы ни просьбы имама о милосердии, ни героический подвиг Каплана, спасшего жизнь самому Махуду, ни несметные богатства, предлагаемые оскорблённому, не могут изменить требования Огненного льва о мести. И только брошенный к ногам Махуда мешок, наполненный отрубленными Капланом ушами гяуров, смягчает его гнев, и он протягивает герою руку дружбы.




Романы Войцеха Потоцкого «Абдуллах и Гувальд», «Аслан-Темир» и другие его произведения отличаются большей достоверностью, чем романтические истории Гордона и Бжожовского. Изображая жизнь кавказских народов в 30-е — 40-е гг. XIX в., автор обнаруживает хорошее знание местных обычаев, особенностей примитивной сельской архитектуры, национальной одежды, пищи и, что важно, ясно понимает общую атмосферу эпохи и её непосредственное воздействие на национальный характер. Судя по трагическому развитию повествования Потоцкого, при всей его симпатии к справедливой войне горцев, он не может удержаться от сожалений о том, что война уносит самых доблестных, самых благородных героев, к какому бы стану они ни принадлежали. Не случайно в его произведениях герои всегда погибают.

В романе «Абдуллах и Гувальд» погибают чудесные юноши: сын богатого горца (под старость принявшего подданство России и уже потерявшего во время своего воинственного прошлого, когда он считался «грозой Грузии и Армении», семерых старших сыновей), Абдуллах — «чудесное дитя Кавказа, мужественное, скромное и прекрасное», и шляхтич шведского происхождения — отважный Гувальд, перед смертью прошептавший имя Гануси, любимой сестры, оставшейся без отца и матери.

Монолитному и сплочённому воинству и окружению Шамиля противопоставлен здесь лагерь русских войск на Кавказе. У сражающихся нет общей, воодушевляющей их идеи. Здесь собралось двадцать семь народов: мусульмане с берегов Койсу, Сунжи и Малки, жители побережья Аракса, Куры и Самура, русские, поляки... И характерно, что «русские палатки» расположились отдельно от «палаток азиатских». Один из русских солдат, ветеран 1812 г., уверенно заявляет, что и французы, и лезгины, и чеченцы одинаково плохи и схожи друг с другом, так как, во-первых, их понять невозможно, во-вторых, и во Франции, и на Кавказе растут виноград и каштаны».

В основу сюжета романа «Аслан-Темир» легла весьма популярная не только для литературы о Кавказской войне, но и для европейского колониального романа история двух несчастных влюблённых, исповедующих разную религию. Действие происходит на границе Чечни и Дагестана, между устьем Терека и Сулака, «где живёт племя татарское — кумыки, славящиеся красотой мужчин и женщин». Отец героя, владелец Темир-аула — князь Гаджи-Темир, в зрелом возрасте понял, что будущее кумыков может быть спокойным и надёжным только в союзе с могучей Россией, вступил на военную службу и даже получил чин генерала.

Хотя в исторической литературе имеется достаточно указаний на то, что многие кумыкские помещики принимали русское подданство и добровольно шли на военную службу, Потоцкий считает, что в массе своей народ и в особенности молодёжь не только сочувствовали национально- освободительному движению, но и поддерживали его. «Значительная часть кумыков породнилась с непокорёнными племенами и имела с ними тайные связи». Так, старший сын Темирова Зураб сражается в армии Кази-Магомеда, ненавидит русских и, в конце концов, порывает с отцом.

Младший и любимый сын его Аслан-Темир получил европейское воспитание в доме друга своего отца, коменданта «сильнейшей в то время крепости Грозный», полковника Сурачева, серба по национальности. Образованный Аслан-Темир отказывается вступать в связь с восставшими не потому, что не сочувствует им, а потому, что не хочет изменять уже принятой присяге: «Пророк трижды проклял изменников и семь раз нарушителей клятвы верности», — говорит он.

Любовь Аслан-Темира к дочери полковника красавице Нине определяет весь процесс развития трафаретного романтического сюжета. Не возражая против этого союза, и Гаджи-Темир и полковник Сурачев хотят, чтобы брак был заключён по законам их религии. Этот спор приводит к разрыву многолетней дружбы, обрекая обоих участников на одиночество.

Дальнейшая судьба Аслана-Темира, из-за любви к женщине презревшего религию и семейные традиции, является одним из распространённых в русской литературе первой половины XIX в. вариантов истории южного аборигена Кавказа, силой обстоятельств отторгнутого от родной среды и не сумевшего найти своё место в жизни официального русского общества. Думается, эта тема, тесно связанная с культивируемой в те годы царским правительством системой аманатов, в какой-то мере восходила и к многочисленным полуфантастическим легендам о судьбе старшего сына Шамиля Джемалэддина, красавца флигель-адъютанта, блиставшего на придворных балах Варшавы и Петербурга.

Князь Аслан-Темир также представлен в романе Потоцкого как блестящий офицер, поражающий окружающих не только красотой, но умом, отвагой и благородством. Решив принять христианство, он отправляется в Тифлис, где становится всеобщим любимцем, вызывает горячую симпатию главнокомандующего и отеческое расположение экзарха Грузии.

Находясь в штабе главнокомандующего во время похода на Гимры, Аслан-Темир прославился как один из самых отчаянных смельчаков, захвативших укреплённый вал, при обороне которого погиб Кази-Мулла. Позже он был представлен военному министру, получил орден Св. Владимира, чин капитана и большую пожизненную пенсию. Но, оставив покорённое его красотой и удалью петербургское общество, Аслан-Темир — теперь князь Александр Темиров, отправляется в Тамбов, где гостила у тётки его возлюбленная Нина.

Хотя герой сражается в рядах русской армии, польский автор питает к нему глубокую симпатию, подчёркивая врождённое благородство его натуры, не испорченной конформистскими настроениями цивилизованного общества, к которому он временно приобщается, и безудержным карьеризмом, господствующим в дворянско-чиновничьей среде, искалечившей Нину, согласившуюся на брак с титулованным стариком.

Характерен конец романа: перед смертью отец простил Зураба и проклял за измену вере Аслана, который, узнав об этом, покидает родной дом и русское общество и скрывается в горах. Таково сложное романтическое противопоставление двух миров в этом романе.




Рассмотренные в статье некоторые образцы литературы о Кавказской войне позволяют считать, что в произведениях зарубежных писателей, в особенности польских, увлечённых новизной материала и актуальностью темы, стремление к возможно более яркому воспроизведению местного колорита иногда приводит к поглощению художественного образа этнографическими и романтическими описаниями. Однако в лучших образцах этой литературы, в произведениях Пьера Дюпона, Мёриса, А. Дюма, Лада-Заблоцкого и других писателей Запада возникает поэтический образ Кавказа, органически связанный с древними легендами, религиозными обрядами и поверьями, поражающий широтой эпического размаха и одновременно реалистической выразительностью, и овеянный особым внутренним лиризмом образ вождя восставшего народа — Шамиля.

Популярные публикации

Комментарии (0)

Добавить комментарий

Выходит с августа 2002 года. Периодичность - 6 раз в год.
Выходит с августа 2002 года.

Периодичность - 6 раз в год.

Учредитель:

Министерство печати и информации Республики Дагестан
367032, Республика Дагестан, г.Махачкала, пр.Насрутдинова, 1а

Адрес редакции:

367000, г. Махачкала, ул. Буйнакского, 4, 2-этаж.
Телефон: +7 (8722) 51-03-60
Главный редактор М.И. Алиев
Сообщество